Познание предков. Леоновы #3

Жила-была в деревне Легково семья Леоновых, о которой я начала рассказ в публикациях Познание предков. Леоновы #1 и Познание предков. Леоновы #2. Ровесница XX века – эта семья проживала вместе с веком все значительные события, затрагивающие судьбы страны: Русско-японская война 1904–1905 годов, Первая мировая война 1914 – 1918 годов, Великая Октябрьская революция 1917 года, Великая Отечественная война 1941 – 1945 годов…

Тем не менее, успели Леоновы в начале своей совместной жизни пожить немного без глобальных потрясений первой половины XX века: просто встречали рассветы и провожали закаты, рожали детей, занимались земледелием, ухаживали за домашним скотом, готовили еду, ремонтировали сельскохозяйственный инвентарь, мастерили мелкие предметы домашнего обихода, ткали и вязали одежду.

Как же одевались взрослые крестьяне и дети в те времена в деревне Легково?

Типичная женская крестьянская одежда в те времена состояла из холщовой или ситцевой рубахи с длинными рукавами, сарафана из крашенины (из крашенного домотканого полотна цвета индиго) и кумача; поверх которого в Подмосковье могли повязывать поясной передник.

Сшитые из домотканой крашенины сарафаны для праздников украшала сияющая золотым по красному шелковая тесьма.

В Подмосковье бытовали и девичьи распашные косоклинные сарафаны, украшенные тканной шелковой тесьмой и металлическими пуговками. Также носили красные и синие сарафаны-крашенинники с «рукавами» – рубахами-длиннорукавками, для украшения которых применяли разную вышивку: «крест», «набор», «роспись», а также кружево, плетенное на коклюшках.

Поверх рубах и сарафанов носили в холодную погоду душегрейки, обжимы, зипуны, кафтаны, зимой — полушубки, шубы, тулупы. Женские телогрейки, которые в местной традиции носили название «карсет» или «карсетка», имели вид безрукавки и шились из ярких, но уже фабричных тканей.

Вместе с тем есть описания, что самые модные девицы Дмитровского уезда в это время уже ходят в сарафанах-«шубках», развивающихся сзади при быстрой ходьбе из-за специального кроя, включающего немало складок на многочисленных задних частях спинки изделия. Так в Подмосковье называли круглые сарафаны, которые только-только начали появляться.

Веяния городской моды отразились и на внешнем виде некоторых дмитровских женских рубах того времени, стан которых продолжали шить из льняной домотканины, а рукава и декоративные отделки стали делать из покупных новомодных ситцев.

Рукава на женских рубахах из фабричных ситцев

Из фабричной же шелковой тафты шили предмет с чудны́м для современного уха наименованием – «подыбушка». Так называли в Дмитровском уезде одежду типа безрукавки с асимметричным разрезом и потрясающими трубчатыми фалдами сзади, которую девицы надевали в пару к набиравшему моду сарафану-«шубке».

В сундуке каждой русской девушки и женщины традиционно должно было находиться три вида одежды для себя:

• для будней – «платьице ежедённое»;
• для праздников – «платьице воскресённое»;
• костюм для свадьбы (у девушки).

Причем каждого вида одежды насчитывалась не одна пара. Например, существовало несколько видов одежды для праздников – для больших, престольных, заветных, для посещения церкви и воскресных дней. Известно также, что уже в молодом возрасте девушка заготавливала одежду, которую ей следовало одевать, вступив в иную возрастную или социальную группу. Нередко в сундуках хранилась более 25 костюмов, и, кроме того, несколько вариантов деталей к каждому из них.

Для окрашивания тканей в Дмитровском уезде использовалось кубовое крашение (рисунок наносился резервом, изделие окрашивалось в синий цвет с помощью краски индиго) и пестрение тканей набойными узорами с использованием манерников и набойных досок (доска смачивалась краской, накладывалась на ткань, разложенную на столе, затем пристукивалась – «набивалась» деревянным молотком для пропечатки рисунка; отсюда и название окрашивания – «набойка»). Так могла создаваться, например, одежда из тяжелого домотканого льна, окрашенного в глубокий синий цвет с россыпью точечных желтых или другого цвета узоров.

Подмосковные крестьяне в основном использовали льняные ткани. В частности, крестьяне Дмитровского уезда ткали ткань несколько шире, чем в среднем по стране. Здесь встречалась домоткань шириной 39, 42 и 43 сантиметра, тогда как обычная, как правило, составляла 36. Для такой увеличенной ширины современной мастерице пришлось заправлять в ткацкий стан около 720–760 ниток в основе.

Поперечные полосы, вытканные красными шелковыми или бумажными нитями, которые были характерны для московских женских и мужских рубах, а также головных полотенец – перетыку довольно сложно выткать абсолютно одинаково, например, для левого и правого рукава. Поэтому местные крестьяне изобрели замечательный способ, при котором ткалась ткань с перетыками, затем нужные места вышивались, а потом ткань разрезали на две части, и получались одинаковые заготовки сразу на два рукава. Между верхней и нижней деталями рукава, на месте соединения рукава и полика (плечевой вставки, конструктивной детали рубахи, являющейся соединительным элементом между горловиной, передней и задней частью спинки и рукавной деталью) вшивали кружево, плетенное на коклюшках из красных и белых нитей.

Практически по всем дмитровским одеждам проходит не метафорическая, а вполне реальная красная нить – в виде вышивки, тканого узора или выпушки. Старинный термин «выпушка» означает узкую полосочку крашенины или ситца, внутрь которой вставлен шнурок. Ее пускали по швам одежды. В древние времена выпушка была оберегом, позднее стала ярким контрастным декором, добавлявшим нарядности костюму.

Женские головные уборы были разнообразны. Девушки носили различные повязки, замужние женщины — сороки, повойники, сборники. Кроме общеизвестных старинных женских головных уборов в середине XIX века в Дмитровском уезде еще носили головные полотенца. Девичьи головы украшали повязки (перевязки) с золотым или серебряным галуном, по-местному «ленты». И это не удивительно, если знать, что «тесемочно-ткацкий или галунно-ткацкий промысел был самым распространенным в Дмитровском уезде» и что «уже в первой половине XVIII века в уезде было 100 мишурных и позументных фабрик». Почти все головные уборы сверху покрывались ещё и платком.

На ногах носили лапти (из древесного лыка — внутренней волокнистой прослойки коры молодых лиственных деревьев: липы, ивы, вяза; из бересты или пеньковой веревки; тряпичные лапти) с онучами (полоса ткани, которой обёртывали ногу от щиколотки до колена (иногда выше) перед надеванием обуви), летом часто ходили босиком.

Если говорить о мужских образах Дмитровского уезда, то даже самые простые мужские рубахи из льняных домотканых тканей и полосатые набоечные порты шились более мудреными, чем может показаться на первый взгляд. Были хитрые рубахи с подкройными штучками или другие с красными ластовицами – это такая характерная московская история.

Мужской праздничный костюм крестьян Дмитровского уезда Московской губернии 1850–1860 годов состоял из:

• рубахи, которая шилась из льняных и хлопчатобумажных нитей с помощью ткачества на стане и ручного шитья;
• портов, также изготавливаемых из льняных и хлопчатобумажных нитей;
• пояса, который делали из шерстяных нитей с помощью ткачества на дощечках;
• шапки, для изготовления которой использовалась шерсть и валяние.

Шапки, для изготовления которых использовалась шерсть и валяние

Мог быть в мужском гардеробе, например, сложно изготовленный коричневый чекмень из поярковой шерсти.

Также щеголь мог в те времена одеть на себя, например, красную рубаху (или из синей пестряди) и черную (или синюю) тяжелую плисовую безрукавку с хорошо уложенными фалдами, кожаные сапоги и лихо заломленный картуз.

На головах модники часто носили валяные шляпы, одна из которых называлась «московский шпилёк».

В составе костюма щеголеватого крестьянина, уже побывавшего в Москве и перенявшего некоторые особенности городской моды, могли быть хлопчатые штаны, шерстяная жилетка по фигуре, в кармане которой лежали часики на цепочке, картуз и сапоги с задранным носочком.

Вопрос, что обували крестьяне, как мужчины, так и женщины, когда они не носили оборы и онучи с лаптями, открытый. Тем не менее русский крестьянин – это не обязательно лапти, это могут быть поршни или коты, настоящие, с каблуком, обувь, сделанная не отцом семейства, а ремесленником.

Единственная одежда крестьянских детей до 5 лет, а часто и до 6–8 лет и даже более – длинная рубашка из толстого домашнего полотна. Её подпоясывали домотканным поясом. В тёплое время года дети ходили в такой рубашке босые.

В холода одеждой крестьянских детей были тулупчики или свитки с чужого плеча (старших детей или родителей), длинные юбки и портки из домашнего полотна, суконный платок и лапти с онучками. Зимой на ноги дети надевали валенки либо «катанки».

Фотографий семейства Леоновых нет в моем архиве.

Но я живо представляю себе родителей, нарядно одетых для фотографии в самые красивые одежды, лежавшие у них в сундуках, и ватагу маленьких детишек в разношерстной одежде рядом, возможно, расположившихся на завалинке или подобно фотографиям ниже с чинно восседающими в ряд родственниками от мала до велика. Причем, на этих изображениях могла быть сохранена на память как широкая семья, включающая представителей самого старшего поколения близких – дедушек и бабушек, так и узкий состав родных, запечатлевший только родителей с детьми.

Напоминаю, что в семье Леоновых родилось 8 детей. Но неизвестными остаются судьбы двоих – Евдокии Степановны и Агрипины Степановны.

Необходимо отметить, что имя Агрипина имеет краткую форму – Груша; возможно, что та самая тетя Груша (родственница отца) в деревне Ивлево также Дмитровского уезда Гульневской волости (от Ивлево до Легково 5 км), к которой поехала с дочерями моя бабушка осенью 1941 года, и есть родная сестра моего деда Агрипина, которая вышла замуж в соседнюю деревню Ивлево (воспоминание 3, из перечня воспоминаний моей мамы в публикации Познание предков. Леоновы #2).

У тети Груши, по воспоминаниям моей мамы, было трое детей. Она после войны переехала в Москву, видимо, в связи с невозможностью дальше вести крестьянское хозяйство большой семьей без мужа, и работала уборщицей в здании Московского совета народных депутатов на улице Горького (ныне Тверской). Проживала тетя Груша с детьми там же в здании Моссовета – раньше на территории здания, видимо, было общежитие для части работников организации. Есть вероятность, что тетя Груша работала еще и дворником. Моя мама была несколько раз у них в гостях, но близких отношений не завязалось, и мама больше ничего не помнит.

Если вернуться немного ранее, в конец XIX века, то можно отметить, что после реформы 1861 года крестьяне Дмитровского уезда, как и все российские крестьяне, освободившись от крепостной зависимости, столкнулись с проблемами малоземелья, низкой продуктивностью почв и высокими налогами. Основным занятием крестьян оставалось земледелие: сеяли рожь, овес, ячмень, пшеницу и картофель, но урожаи были скудными (часто хватало только до Рождества или Масленицы), что вынуждало многих заниматься отходничеством – сезонной работой в Москве и других городах (до 50% крестьян уезда уходило на заработки).

Крестьянин кормился от трудов своих. Народная пословица гласит: «Что потопаешь, то и полопаешь». Состав крестьянской пищи в деревнях определялся натуральным характером его хозяйства, покупные яства были редкостью.

Пища крестьян отличалась простотой, еще ее называли грубой, так как старались тратить минимум времени на приготовление. Огромный объем работы по хозяйству не оставлял стряпухе времени на готовку разносолов, и обыденная пища отличалась однообразием. Только в праздничные дни, когда у хозяйки было достаточно времени, на столе появлялись иные блюда.

Вообще, сельские женщины были консервативны в компонентах и приемах приготовления пищи. Отсутствие кулинарных экспериментов тоже являлось одной из черт бытовой традиции. Селяне были непритязательны в еде, поэтому все рецепты для ее разнообразия воспринимали как баловство. Могли есть щи из одной капусты или суп из одной картошки. Пироги и блины пекли один-два раза в год по большим праздникам. Тем не менее, всякая хозяйка считала своим делом чести уметь поставить тесто и порадовать себя и близких по воскресным и праздничным дням более вкусной и сытной едой.

Повседневную пищу как богатых, так и бедных крестьян составляло «варево» (щи) или суп. Известная поговорка «Щи да каша – пища наша» верно отражала обыденное содержание еды жителей деревни. Строго соблюдали все посты и на неделе не ели скоромного по средам и пятницам. Ежедневно также употреблялась, преимущественно, пища постная. А именно: ржаной хлеб, соль, щи из капусты, каша, горох и также овощи: редька, редко огурцы, картофель.

В зимние посты крестьяне ели кислую капусту с квасом, луком, соленые огурцы с картофелем. Щи варили из кислой капусты и квашеных бураков. На завтрак обычно был кулеш или галушки из гречневого теста. По постным дням еда заправлялась льняным или конопляным маслом при его наличии. Например, в Петровский пост крестьяне ели «муру» или тюрю из хлеба, воды и масла.

По скоромным дням эти же описанные кушанья приправлялись свиным салом или «затолокой» (внутренним свиным жиром), на столе могли появиться щи с мясом, творог с молоком, яйца. Рыбу употребляли в разрешенные церковным уставом дни.

Праздничная пища отличалась тем, что ее лучше приправляли, то же самое «варево» готовили с мясом, кашу – на молоке, а в самые торжественные дни жарили картофель с мясом. В большие храмовые праздники крестьяне варили студень, холодец из ног и потрохов. В обычные праздничные дни, если могли себе позволить, ели солонину, ветчину, кур, гусей, овсяный кисель, ситный пирог.

Зажиточные крестьяне в торжественные дни могли приготовить себе окрошку с мясом и яйцами, молочную кашу или лапшу, пшеничные блинцы или коржики из сдобного теста.

Традиционно в деревнях культивировали и употребляли в пищу бобовые: горох, фасоль, чечевицу. Морковь, свеклу и другие корнеплоды до революции в селе выращивали мало. Огурцы появились на огородах крестьян, в основном, лишь в советское время. Еще позже, в предвоенные годы, на огородах стали выращивать помидоры.

Мясо не являлось постоянным компонентом крестьянского рациона. Молоко, коровье масло, творог, мясо, – словом все продукты, богатые белковыми веществами, появлялись на крестьянском столе в исключительных случаях – на свадьбах при разговении, в престольные праздники. Хроническое недоедание было обычным явлением в крестьянской семье.

Бедный мужик вволю ел мясо исключительно только на «загвины», т. е. в день заговения. К этому дню крестьянин, как бы не был беден, обязательно готовил себе мясного и наедался, так что на следующий день лежал с расстройством желудка.

Редко крестьяне позволяли себе пшеничные блины с салом или коровьим маслом.

Другой редкостью на крестьянском столе был пшеничный хлеб. Пшеничная мука никогда не встречается в обиходе крестьянина, разве лишь в привозимых из города гостинцах, в виде булок и т. п. В начале ХХ века в селах и деревнях обычно состав потребляемых хлебов распределялся следующим образом: мука ржаная – 81,2 %, мука пшеничная – 2,3 %, крупы – 16,3 %.

Из круп, употребляемых крестьянами в пищу, наиболее распространено было просо. Из него варили кашу «сливуху» или кулеш, когда в кашу добавляли свиное сало. Постные щи заправляли растительным маслом, а скоромные щи забеливали молоком или сметаной.

Повседневным напитком у крестьян была вода, в летнюю пору готовили квас. В середине XIX века в селах и деревнях чаепитие не было широко распространено: если чай и употребляли, то во время болезни. Но уже ближе к концу XIX века и в начале ХХ века крестьяне полюбили чай, который они пили по праздникам и после обеда. Более состоятельные хозяева начали приобретать самовары и чайную посуду.

Обыкновенно порядок еды у крестьян был таков: утром, когда все вставали то подкреплялись кто чем: хлебом с водой, печеным картофелем, вчерашними остатками. В девять-десять утра садились за стол и завтракали варевом и картошкой. Часов в двенадцать, но не позже двух дня все обедали, в полдник ели хлеб с солью. Ужинали в деревне часов в девять вечера, а зимой и раньше.

Полевые работы требовали значительных физических усилий и крестьяне, в меру возможностей, старались употреблять более калорийную пищу. В страдную летнюю пору ели четыре раза. В завтрак в постные дни – кулеш с одним ржаным хлебом, когда вырастал лук, то с ним. В обед хлебали квас, добавляя в него огурцы, потом ели щи, вечером, наконец, крутую пшенную кашу. Если работали в поле весь день, то во все приемы пищи ели кулеш, запивая его квасом. В скоромные дни к обычному полевому рациону добавляли сало или молоко. В праздник – студень, яйца, баранину в щах, курятину в лапше.

Семейная трапеза в деревне производилась по раз заведенному порядку. Когда садились обедать и ужинать, то все по начину хозяина начинали молиться Богу, затем уж садились за стол. Вперед хозяина никто ни одно кушанье не мог начинать.

Долгое время принято было есть всей крестьянской семьей из одной большой деревянной миски, деревянными же ложками. Нарезанное мелкими кусочками мясо во щах могли вылавливать после того, как хозяин скажет «таскай со всем». Если же кто из детей зацепит кусочек мяса ранее этого, того отец ударял по лбу деревянной ложкой. После еды опять все вставали и молились Богу.

Регулярно же с той или иной частотою в крестьянском доме пекли свой черный хлеб, который был основой крестьянского питания. К сожалению, к весне и ржаного хлеба не хватало.

Для справки ржаная мука в Москве в 80-90-х годах стоила 3 рубля за пятипудовый мешок, следовательно, 60 копеек пуд – самого лучшего мелкого помола. В отличие от ржаной муки пудовый мешочек пшеничной муки стоил рубль девять копеек. Вроде бы небольшие цены на муку были в Москве достоинством, но не давали крестьянам, которые сами выращивали непосредственно зерно для муки, сколько-нибудь существенно на нем заработать.

Достаток пищи крестьян носил сезонный характер. Относительно сытый период от Покрова до Святок сменялся полуголодным существованием в весенне-летнюю пору. Состав употребляемой пищи находился в прямой зависимости от церковного календаря.

Структура питания крестьянской семьи выступала отражением хозяйственной состоятельности двора. Отличие в пище зажиточных и бедных крестьян заключалось, в основном, не в ее качестве, а в количестве.

Семейные нравы в низовой среде подчинялись патриархальной традиции: муж был главным над всеми домочадцами, а все семейные недоразумения разрешались рукоприкладством. Отец, бывало, пьяный придет, давай мать учить. Избить всю — это учить называлось. Потому он муж, ему власть, а по пословице старинной — курица не птица, баба не человек.

Жена в синяках да в кровоподтеках ходит. Куда там жаловаться, кому! Потому всяк муж своей жене господин, а на венчаньи Апостол читается: «Жена да убоится своего мужа». Он, мол, тебе сапогом в живот, а ты молчи, он, дескать, твой кормилец и повелитель.

У соседей разве можно укрываться было! Стыд и срам сор из избы выносить. Да и всюду такое творилось, по всей матушке-России мужья жен «обучали». И бедные, и богатые… Боялись женщины до смерти. Бывало, чуть заслышат: муж сапожищами гремит, — в угол аль под кровать забьются, дрожат все со страху — вот-вот побоище начнется…

Впрочем, битьем русского человека вообще было не удивить: не только мужья «учили» жен, а отцы и матери детей – вообще, «всыпать ума через задние ворота» долго считалось универсальным общерусским средством на все случаи жизни. За всякие шалости расправа была короткой: пощечина, за ухо, за волосы, подзатыльник. Проглотишь и пойдешь, как ни в чем не бывало, и за обиду не считалось: всех били, без битья обойтись было нельзя.

Воскресными вечерами зимой могли изредка собираться всей семьей вокруг лучины, и отец, если грамотный, читал вслух псалмы и акафисты, а все домочадцы хором пели, как в церкви или рассказывали различные сказки и истории.

По большим праздникам ходили на гулянья. На Святках большими компаниями с молодежью ездили гостевать, а на Масленице отправлялись кататься по подмосковным просторам, где в отдельных селениях бывали грандиозные простонародные гулянья и где присматривали невест и женихов.

Вся образовательная система деревень была рассчитана главным образом на мальчиков. Женщины по преимуществу были неграмотны.

Большинство детей низового круга, однако, дальше освоения грамоты не шли, и лет в 12–13 приступали к полноценной работе по хозяйству.

Жизнь была тяжёлой: большие семьи (в среднем 8–9 человек), скудное питание (около 440 г хлеба на человека в день), низкая грамотность (10–20% в сельских районах), распространены были эмиграция и отказ от земельных наделов из-за долгов. Экономика дополнялась кустарными промыслами, которые развивались с XVIII–XIX веков благодаря близости к Москве, где сбывалась продукция. К 1914 году многие крестьяне (до 80–90% семей) сочетали земледелие с неаграрным трудом.

Скорее всего, и тетя Груша со своими детьми, и большая семья Леоновых трудно обеспечивали себе пропитание за счет земледелия.

Поэтому, как и тетя Груша, мой дед Михаил Леонов, вырвавшись из патриархальной власти родительской семьи, после заключения брака с моей бабушкой Клавдией Рыковой 08.01.1937, переселился поближе к Москве, в бывший дачный поселок Лианозово на северо-востоке от города, где построил на двоих со своим братом Василием свой дом и занялся торговлей, управляя магазином, в котором бабушка была продавщицей. Не исключено, что, еще проживая в Левково, молодой Михаил в несезонное для полевых работ время зарабатывал торговлей, осваивая азы профессии.

Окончание изучения истории семьи Леоновых из деревни Легково (Левково) Московской губернии Дмитровского уезда Гульневской волости, оказавшейся семьей моего родного деда, в следующей публикации.